Обзор поэзии диаспоры осенних номеров литературных журналов 2024 года

Поэтическую осень открывают стихи Михаила Шелковича «Шостакович. Триптих», опубликованные в журнале «Волга» (№9, 2024) – поэтическая рецепция события, образа, личности и известного произведения выдающегося композитора. В трёх стихотворениях – «памяти автора этого квартета», «Балаганчик», «13-я симфония «Бабий яр»», как в трех шагах, раскрывается историческая канва, главные её детали, индивидуальное восприятие автора.

они кривляются и смеются: под ними
извиваясь как черви в выгребной яме
хористы ухают крякают задыхаются
хватают воздух овалами ртов
разрывают его агональными жестами

распеваются к реквиему

У Олега Дозморова этой осенью вышли три поэтических публикации. Поэт прекрасно умеет передать общие чувства и общее для всех переживание. Интонация может меняться, в зависимости от настроения или конкретного момента – «Все эти толстяки, / все эти старики / когда-то были юноши, / не знавшие тоски». Или: «Что грусть воздушная напела, / то с легкостью потом сошло / на нет по логике напева, / и стало, в общем, хорошо». Так звучит общий голос человеков, а также голос чего-то большего – сообщества, поколения, мира. Поэтому в стихах чаще используются местоимения, глаголы и эпитеты эту общность выделяющие и подчеркивающие. Подборка «Вначале спорили, шумели…» в журнале «Волга» (№11, 2024) и открывается такими стихами.

В тексте стихотворения почти всегда остается загадка, но загадка ясно о себе говорящая.

То, что первая волна
принесла с собой,
все похерено уже
третьею волной.

А теперь она идет,
пятая волна,
а четвертая моя –
пена и вода.

Я вам точно говорю:
нечего беречь,
остается пошипеть
и на берег лечь.

Не получится увлечь,
равно как разжечь,
разве только вот извлечь
тишину и речь.

Подборка Олега Дозморова «Дополнительный секретный клапан» в журнале «Знамя» (№11, 2024) наполнена печалью о чём-то потерянном и уже невосполнимом. Здесь звучит ещё одна нота поэтического дарования и вдруг обнажается новое чувство, прежде не столь открытое или явное: «Но всё-таки люблю, хоть сам не ожидаю, / и этот тусклый свет, и этот мелкий «дризл», / как тут зовётся дождь, и мокнущую стаю /ворон в количестве, а ну-ка, раз, два, три».

Рефлексия находит нужный язык и соответствующий образ, совмещая несовместимое, но такое живое отражение внутреннего «я»: «Пока не требует поэта / к священной жертве алкоголь, / он делает то то, то это, / но это не снимает боль»; «На прогулке, особенно лыжной, / или в детский играя футбол, / я всегда был отчётливо книжный / червь, доход, мудозвон, балабол».

И среди этих болючих размышлений и самобичеваний приходит мысль ещё о чьей-то жизни, которая рядом, всегда близка и очень ранима.

Все лисицы, попавшие под машины,
все птицы, подстреленные из рогатки,
все коты задушенные – все живы,
те же у них радости и повадки.

Я проснулся, щипало в носу, я видел
то, что не поместится и в двухтомник, —
уничтожил улики, глаза о подушку вытер, —
нереальный райский такой питомник.

Хомячок Кеша и попугай Петруша,
кот мой Яшка и аквариумные рыбки,
все, кого я не спас, умершие неигрушки,
я точно знаю: вы живы, игривы, прытки.

Вы простите, кого я мучил и ненавидел,
потому что мне стыдно, и в этом свете
я прощаю всех, кто меня, дурака, обидел,
поскольку и есть для этого Бог на свете.

Эту тему продолжают «Стихи о птицах и собаках» Олега Дозморова в журнале «Урал» (№11, 2024), с необыкновенной глубиной, проживанием и звучанием: «Ангел собачий с косточкой наперевес / сам посещает каждый собачий подъезд»; «Прилетали две большие галки, / зло кричали, глядя на кусты, / громко выясняли в перепалке: / «Вы слыхали, как поют дрозды?»». А вот стихотворение вообще необыкновенное, где повествование – сон кота, его мысли.

Наевшемуся поутру
снится сон моему коту:
он шериф в штате Мышиган,
у него звезда есть и gun.

Как щедр кошачий бог!
Велик кошачий господь!
На пажитях злачных, ох,
«Роял Конина» – горсть, не щепоть.

На стезях не убоюсь зла,
в коридоре темном пройду,
Он со мной – такие дела,
миску полной всегда найду.

Рай – это о том, что сон
все, что было, проснувшись, знать.
Господь – щит мой, и я спасен,
буду руки его лизать.

Благость, милость в жизни моей,
и проснуться я не готов.
Пока люди стреляют в людей,
я буду писать про котов.

Публикация Валентины Фехнер «На языке катастрофы» в журнале «Волга» (№11, 2024) наполнена очень сильной эмоцией, а точнее – внутренним криком, переходящим в оцепенение, онемение: «язык облупленный вехой диалога на кострище речи», «и тряпка языка просыпается в провокацию в одно и то же стихотворение».

Образы восходят непосредственно к названию, а сама катастрофа – визуальная картина гибели и смерти.

занавес стихотворения вспорот зрелищем речи
поэт потягиваясь слепотой продирает смерть
проигрывает не просохшие слезливые раны корриды слов
без сожаления кладет на весы войны

что перевесит ярость?
что переплачет смерть?

В подборке стихов Владимира Морозова «Приглашение к путешествию», опубликованной в журнале «Волга» (№11, 2024) разворачивается не столько географическое пространство, сколько некое поле частицы, мгновения времени и света. Обозначение географическое поэтом непременно называется – «в степи волгоградской», Саратов: «Покрытый вьюгой снеговой / От центра до окраин, / Нам этот город под горой / Порой казался раем», но путешествие, как видим, совершается не в нём.

– Почему здесь не красят заборы?
– Потому что заборов здесь нет!
Только реки, леса, косогоры,
Да неяркий, мерцающий свет…

В стихотворении «Слабый свет. Саратов» этот мерцающий свет, как и в его названии, выходит на первый план: «В тумане люди не видны, / Да и деревья тоже, / И только слабый свет луны / Течёт по бездорожью…». Всё внешне ощутимое и материальное становится в итоге просто сном и только лишь чувством: «Плачут мокрые деревья / На рассвете в тишине, / И хранит их отраженья / Сон, приснившийся не мне».

Очень интересно выписан образ воды, на фоне общего движения она очень стабильна, эта вода словно бы место постоянного пребывания. А «Дождь ночной», «дождь проливной» – постоянный спутник и участник действия, но ещё он играет роль завесы, прозрачной и призрачной границы между героем и миром, сознанием и светом, или ожившим, «очнувшимся» садом, пространством, «Где ночью тонкие созвездия / Мерцают в полной темноте».

Когда ты вспомнишь о дожде,
Дождь обязательно начнётся –
Как будто ночью, в темноте,
Сад на мгновение очнётся.

Сегодня в мире ни души,
Река течёт неторопливо,
Шумят в заливе камыши,
А после кашляют с надрывом,

И лодки сами по себе
Стучатся твёрдыми боками,
Как знаки перемен в судьбе,
Или того, что было с нами…

А мы глядим в ночную тьму,
И ничему уже не верим,
И знать не знаем, почему
Бессмертье бьется в наши двери –

Как будто слабая душа
Слоится в утреннем тумане
И, тихо крыльями шурша,
Кружатся ангелы над нами…

(…)